Моисей Ройтман · Авторская сатира
Копчёные куриные ноги
Сначала гости просят снять кожу, потом оставляют половину мяса возле кости, а после интересуются добавкой. Я в это время прячу самые сочные голени под укропом и объясняю, как правильно коптить курицу, чтобы не пришлось потом обвинять во всём несчастное дерево.

Ты сперва доешь ту, которую взял, Мойшале. Я вижу, как ты смотришь на блюдо. У тебя ещё возле кости мяса на хороший бутерброд, а глаза уже выбрали следующую, которая лежит под укропом и тебе почему-то кажется сочнее.
Она мне тоже казалась сочнее. Поэтому я её туда и положил.
С копчёными ногами у меня давно испортились отношения с гостями. Пока курица сырая, никто ею не интересуется. Хоть объяви на весь дом, что сейчас будем обсушивать голени, желающих даже постоять рядом не найдётся. Зато когда кожа стала медная, натянулась на мясе и от неё пошёл этот тёплый запах, сразу выясняется, сколько вокруг людей с тонким вкусом.
Каждому надо попробовать.
Попробовать, заметь, надо целую ногу. Отрезанный кусочек их почему-то оскорбляет. Человек у себя дома селёдку из банки пальцами таскает, а за чужим столом у него вдруг появляются требования к подаче.
Я копчу голени без сладкой липкой обмазки. Люблю, когда на пальцах остаётся куриный жир, а не полстакана варенья, которым пытались придать мясу убедительность. Перец, соль, немного чеснока, хороший дым. Паприки можно чуть-чуть, но я хочу видеть, что сделала коптильня. Закрасить курицу заранее и потом хвастаться цветом мне совесть позволяет, только профессиональная гордость пока мешает.
И вот тебе человек: уже потянулся за голенью, уже положил на тарелку, а потом спрашивает, нельзя ли снять кожу.
Снять можно. Потом ещё вынуть кость, нарезать помельче, убрать всё, что пахнет копчением, и положить грудку. Зачем было занимать мне решётку?
Ты её хоть попробуй, эту кожу. У хорошей голени под ней тоненький слой жира, мясо ещё горячее, возле сустава всё липкое, вкусное. Тут надо хлебом подобрать то, что на тарелку вытекло. А у нас человек сидит, двумя пальцами оттягивает шкурку, морщится, будто я его заставляю собственноручно разделать курицу посреди автобуса. И складывает на край.
Я смотрю на этот край гораздо внимательнее, чем прилично хозяину. Некоторые повторяют эту операцию со второй ногой, и вот тут мне уже хочется забрать у них не только тарелку, но и право приходить ко мне в гости. Причём человек ещё попросит добавки, не сомневайся. Он же не наелся, бедный, половину курицы на тарелке оставил.
Только кожу ещё надо суметь приготовить. На слабом жаре она бывает такая, что жуёшь, а она тянется вслед за зубами. Дымом это не исправишь, хоть всю щепу из мешка высыпь. Коптильня вообще очень удобная вещь для поварского вранья: пересушил, перекоптил, горчит, а ты стоишь серьёзный и объясняешь особенности дерева. Дерево ответить не может. Потому его и выбрали виноватым.
На килограмм сырых голеней беру семнадцать граммов соли, чёрный перец и половину чайной ложки сухого чеснока. Натираю, ставлю в холодильник часов на восемь, можно на ночь. Последние пару часов держу на решётке над подносом, без крышки, чтобы поверхность подсохла. Всё это в холодильнике, а не на столе до утра, пока мы вспоминаем, как раньше никто ничем не болел.
Коптильню держу примерно на 120 градусах. Ольха или яблоня, умеренно, согласно устройству коптильни. Между голенями оставляю место. По времени обычно выходит от полутора до двух с половиной часов, но решает термометр: в самой толстой части мяса, без касания кости, должно быть минимум 74 градуса. Для голеней я обычно иду дальше, примерно до 80–82, так мне больше нравится мясо возле сустава. Если кожа осталась тягучая, даю ей несколько минут сильного жара на гриле и уже никуда не ухожу.
Вот возле гриля я и начинаю есть.
Не потому, что не могу дождаться гостей. Мне надо проверить, как получилось. Сначала одну, из самых некрасивых, чтобы на блюде остались хорошие. Некрасивую выбираю долго. Удивительно, сколько у крупной мясистой голени можно найти недостатков, если ты голодный и никто ещё не вышел во двор.
У этой кожа сбоку лопнула. Эту нельзя людям.
Потом оказывается, что с одной стороны я толком не распробовал дым, и приходится повернуть. Дальше проверяю возле кости, потому что я ответственный повар, мне потом с этими людьми общаться.
К столу выхожу уже с некоторым пониманием качества партии.
И всё равно мне мало. Сижу, слежу, кто какую взял, кому попалась крупнее, кто оставил мясо. Самому противно, но слежу. Я могу человека двадцать лет знать, помочь ему с переездом, денег одолжить, а потом увидеть, как он бросил недоеденную копчёную ногу, и вспомнить, что деньги тоже давно пора вернуть.
К таким ногам я ставлю солёные огурцы, помидоры, горчицу и хлеб. Картошку тоже можно, только она потом остаётся. Все сначала просят картошки, чтобы обед был нормальный, а дальше сидят с курицей в руках и уже никому ничего не надо.
Укроп с блюда убираю заранее.
В последнее время под него заглядывают.




