Моисей Ройтман · Авторская сатира
Баранья нога, пять часов и один старый идиот
Баранья нога, два килограмма, пять часов в духовке и старый еврей, которому никак не удаётся оставить мясо в покое. Мама называла это «шпилькес в тухесе», а Моисей называет профессиональным контролем. Самое смешное, что баранина ещё готовится, а лучшие куски уже распределены. Разумеется, совершенно справедливо.

Ой, гевалт, Мойшале, ты мне объясни, какого чёрта я уже третий раз прохожу мимо духовки с полотенцем в руках? Первый раз пришёл якобы проверить температуру, второй раз понадобилось что-то протереть, а теперь вообще стою и смотрю через стекло на противень, который сам же завернул в пергамент и два слоя фольги.
Что я там надеюсь увидеть? Баранья нога мне помашет? Картошка сообщит, что у неё всё хорошо, только лук немного мешает?
И ведь полотенце уже в руках, а я всё ищу, зачем пришёл.
Мама называла это «шпилькес в тухесе» и утверждала, что если меня вовремя не занять работой, я обязательно найду неприятности, причём такие, за которые потом придётся платить всей семье. Особенно по пятницам, когда она готовила к шаббату и на кухне действовали порядки значительно строже, чем в советской армии.
«Мойша, ты чего тут вертишься?»
«Мама, я только посмотреть».
«На шо посмотреть? Я тебе сейчас покажу, где картошка лежит, будешь смотреть на неё, пока всю не почистишь».
И ведь посылала чистить. Неважно, что мне нужно было только заглянуть в кастрюлю, через минуту я уже сидел с ножом и картошкой, а мама спокойно занималась своими делами. Она вообще умела организовать чужой труд так, что человек ещё и чувствовал себя виноватым за недостаточную производительность.
Отец был умнее. Он заходил, спрашивал, когда ужин, получал в руки три луковицы и уходил их чистить, не задавая дополнительных вопросов. В нашей семье мужчины рано усваивали, что любопытство иногда заканчивается слезами, особенно возле разделочной доски.
Так вот, сегодня у меня баранья нога. Два килограмма, на кости, с хорошим жирком, который я специально оставил. Хороший кусок, Мойшале, такой, что пока несёшь от мясника, уже представляешь себе ужин, а дома вдруг обнаруживаешь, что кроме тебя ещё существуют люди, которые тоже почему-то рассчитывают поесть.
Натёр ногу горчицей, добавил тимьян, розмарин, молодые побеги чеснока, кинзу, специи и немного масла. Хорошенько прошёлся по всей поверхности, возле кости тоже, где мясо образует складки и прячется жирок. Соль, конечно, нужна, только проверь, есть ли она в твоей смеси специй, а то потом будешь ходить с обиженным лицом и рассказывать, что баранина недостаточно выразительная.
И с розмарином полегче, золотой мой. Я знаю, как это бывает: купил хороший кусок мяса, заплатил приличные деньги, а потом засыпал травами так, что за столом уже никто не может определить, что именно у тебя сегодня было животного происхождения. Если мне захочется пожевать розмарин, я совершенно бесплатно могу выйти во двор и найти куст.
Вокруг ноги разложил мелкую картошку, половинки репчатого лука, подлил бульон. Противень предварительно застелил пергаментом, сверху мясо с овощами тоже накрыл пергаментом, а потом плотно закрыл двумя слоями фольги, обжав края.
Сто пятьдесят градусов. Пять часов.
И вот теперь начинается мой личный гешефт с Господом Богом: я обещаю не открывать духовку раньше времени, Он, надеюсь, поможет мясу приготовиться как надо, а через двадцать минут одна сторона переговоров уже стоит возле дверцы и ищет предлог нарушить договорённость.
Причём я ведь не начинающий повар, шоб мне так жить. Столько лет возле плит провёл, столько мяса приготовил, что если всё сложить, можно открыть небольшой мясокомбинат, а терпения как не было, так и нет. И самое обидное, что прекрасно понимаю, зачем всё накрыл: чтобы внутри сохранялась влага, чтобы мясо готовилось постепенно, чтобы лук отдал свой сок, а картошка напиталась бульоном и бараньим жиром.
Но понимание у меня в голове, а руки, судя по всему, работают в другой организации, с собственным начальством и совершенно идиотским производственным планом.
Особенно с картошкой я сегодня поступил по-хозяйски. Положил сразу, на все пять часов. Она, конечно, станет очень мягкой, часть наверняка начнёт разваливаться, и кто-нибудь с ресторанным образованием скажет, что гарнир переварен.
Ну так пусть идёт себе с миром, я его не держу.
Мне как раз нужна картошка, пропитанная мясным соком, бульоном, луком и жиром, чтобы её вилкой слегка придавил, а она уже вся в подливе. Захочешь сохранить форму и плотную текстуру, закладывай позже или запекай отдельно, никто тебе не мешает, только не надо приносить ко мне на кухню чужие представления о правильном гарнире и ждать, что я сейчас упаду от восхищения.
А лук за пять часов под фольгой должен стать совсем мягким. Вот это для меня вообще отдельное удовольствие, потому что потом можно взять кусок хлеба, подобрать им соус со дна противня и убедиться, что вся эта история с умеренным питанием опять закончилась не в мою пользу.
Мама, кстати, за хлеб с подливой могла одновременно похвалить и отругать. Сначала говорила: «Кушай, Мойша, не оставляй, я для кого готовила?», а когда я вымакивал последнее со дна тарелки, начинала причитать, что ребёнка дома не кормят, раз он ведёт себя как голодный сирота.
Я пытался объяснить, что это одна и та же тарелка, но в нашем доме факты никогда не имели решающего преимущества перед маминым мнением.
А уж если за столом оставалась еда, начинались настоящие цорес.
«Кому ещё положить?»
Все сыты.
«Шо значит все сыты? Я тогда зачем столько готовила?»
И вот сидит семья, люди взрослые, у каждого свои проблемы, работа, дети, давление, кто-то вообще собирался худеть, а мама смотрит на кастрюлю с таким оскорблённым видом, что ещё немного, и мы всей компанией будем просить прощения у картошки.
Впрочем, до такого ужина мне ещё далеко. Нога только готовится, и пять часов сами по себе ничего не гарантируют, потому что духовки бывают с характером, мясо тоже разное, а кость вообще не знает, сколько времени я назначил на приготовление.
Ближе к концу проверю, сколько осталось жидкости и насколько мясо размягчилось возле кости. Если нож ещё входит с сопротивлением, придётся дать время, а не изображать победителя только потому, что часы показали пять. Термометр тоже пригодится, но мне здесь важно не просто довести баранину до безопасной температуры, а добиться мягкости, ради которой я и устроил весь этот долгий процесс.
Потом, если всё получится, раскрою фольгу и дам поверхности немного подрумяниться.
Только тут уже придётся стоять рядом и смотреть внимательно, потому что сжечь за последние десять минут мясо, которое готовил пять часов, это особый сорт шлимазла. Я таких знаю. Одного вообще каждое утро вижу в зеркале, и с годами он мне нравится всё меньше, хотя, надо признать, готовить стал значительно лучше.
И вот теперь скажи мне, Мойшале, каким образом человек, который ещё утром обещал себе умеренно питаться, уже к обеду распределил между собой и остальными двухкилограммовую баранью ногу?
Я ведь серьёзно решил: небольшой кусочек мяса, немного картошки, овощи. Без хлеба, без добавки, без этих вечерних переговоров с собственной совестью, которые у меня обычно заканчиваются тем, что совесть уходит спать, а я продолжаю есть.
Но потом разложил картошку, подлил бульон, почувствовал розмарин и уже начал прикидывать, какой кусок возьму себе. Возле кости, конечно, там пожирнее, и чтобы немного лука сверху. Картошки две, может, три, они ведь маленькие, не надо делать из меня обжору из-за трёх несчастных картофелин.
Хлеб, разумеется, брать не буду.
Хотя если останется подлива, выбрасывать её нельзя, мама за такое даже с того света устроит мне воспитательную беседу, а мне и при жизни этих бесед хватило с большим запасом.
Вот сижу теперь, смотрю на духовку и рассуждаю о правильном питании, причём ногу уже мысленно разделил. Гостям, конечно, положу хорошие куски, я всё-таки человек воспитанный, а себе оставлю то, что возле кости, поскольку кто-то должен проверить качество приготовления в самых труднодоступных местах.
И главное, Мойшале, я совершенно доволен этим распределением.
А ведь я ещё даже духовку не открыл.




